|
|
|
|
- -
В наше время, когда "американизация" отечественной культуры идет полным ходом, когда голливудский ширпотреб вытесняет с экранов российские фильмы, а вместо "Пушкина и Гоголя" с базара несут "Плейбой" и "ножки Буша", особенно полезно обратиться, к сатирическому творчеству Лескова.
Тульский Левша, несмотря на все посулы англичан, остается верен своей неблагодарной, но милой сердцу родине.
Название произведения полностью звучит так: "Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе".
Превалирует тема беспокойства автора об ущербе преклонения перед иностранным. В данном повествовании Платов противопоставлен комическому образу самого государя: "...А Платов на эти слова в ту же минуту опустил правую руку в свои большие шаровары и тащит оттуда ружейную отвертку. Англичане говорят: "Это не отворяется", а он, внимания не обращая, ну замок ковырять. Повернул раз, повернул два — замок и вынулся. Платов показывает государю собачку, а там на самом сугибе сделана русская надпись: "Иван Москвин во гра де Туле". Англичане удивляются и друг дружку поталкивают: ох-де, мы маху дали! А государь Платову грустно говорит: "Зачем ты их очень сконфузил, мне их теперь очень жалко. Поедем". Сели опять в ту же двухсветную карету и поехали, и государь в этот день на бале был, а Платов еще больший стакан кислярки выдушил и спал крепким казачьим сном".
Левша еще не появился в повествовании, но уже расставлены акценты, уже комедийное начало заявлено, противостояние выявлено. Впрочем, это сделано и в первом абзаце, с великолепным мастерством утонченного стилиста: "Объездил он все страны и везде через свою ласковость всегда имел самые междоусобные разговоры со всякими людьми, и все его чем-нибудь удивляли и на свою сторону преклонять хотели, но при нем был донской казак Платов, который этого склонения не любил и, скучая по своему хозяйству, все государя домой манил. И чуть если Платов заметит, что государь чем-нибудь иностранным очень интересуется, то все провожатые молчат, а Платов сейчас скажет: "Так и так, и у нас дома свое не хуже есть", — и чем-нибудь отведет".
Посетивший Лескова литературный критик В. В. Протопопов записал за ним: "Я люблю литературу как средство, которое дает мне возможность высказывать все то, что я считаю за истину и за благо; если я не могу этого сделать, я литературы уже не ценю: смотреть на нее как на искусство не моя точка зрения..." При этом Лесков готов был признать, что "благородством направления" искупается даже недостаток художественности. "Разумеется, — добавлял он, — гармонически целостное сочетание и той и другой — это высшая ступень творчества, но достижение ее выпадает на долю только настоящих мастеров, взысканных большими дарованиями".
Думается, что именно в "Левше", где автор использовал нестандартную стилистику, было достигнуто высокое "гармоническое сочетание" художественности и направления. Вот едут государь и казак Платов домой, друг на друга обиженные. По-всякому можно описать эту поездку. Лаконично, в стиле газетного очерка, растянуто, с бытовыми, дорожными подробностями. Лескову хватает одного абзаца, искрящегося юмором: "Они и ехали молча, только Платов на каждой станции выйдет и с досады квасной стакан водки выпьет, соленым бараночком закусит, закурит свою корешковую трубку, в которую сразу целый фунт Жукова табаку входило, а потом сядет и сидит рядом с царем в карете молча. Государь в одну сторону глядит, а Платов в другое окно чубук высунет и дымит на ветер. Так они и доехали до Петербурга, а к попу Федоту государь Платова уже совсем не взял. "Ты, — говорит, — к духовной беседе невоздержен и так очень много куришь, что у меня от твоего дыму в голове копоть стоит". Платов остался с обидою и лег дома на досадную укушетку, да так все и лежал да покуривал".
В чем-то "Сказ о тульском косом Левше" похож на рассказы Зощенко. Та же самая вроде народная, но где-то пародийная речь, то же самое обыгрывание внешне не комичных, но в трактовке авторов очень смешных подробностей.
Например, передача блохи государыне заняла в изложении Лескова одну строчку, где царица оказалась смешной позер-шей:
"Императрица Елисавета Алексеевна посмотрела блохины верояции и усмехнулась, но заниматься ею не стала.
— Мое, — говорит, — теперь дело вдовье, и мне никакие забавы не обольстительны".
Новый государь, Николай, явно симпатичен автору, в отличие от Александра Павловича, преклонявшегося перед иностранцами. И рассказ о нем, не теряя юмористического звучания, приобретает почтительность:
"Государь Николай Павлович ни о чем не забывал, и чуть Платов насчет междоусобных разговоров кончил, он его сейчас же и спрашивает:
— А что же,
1
- -
|
|
